» » Рефреймируя память. Между индивидуальными и коллективными формами конструирования прошлого ч.1.
Информация к новости
  • Просмотров: 1 302
  • Автор: berlinetz
  • Дата: 24-04-2015, 13:21
24-04-2015, 13:21

Рефреймируя память. Между индивидуальными и коллективными формами конструирования прошлого ч.1.

Категория: Образование и наука

1. Коллективная память — мнимое понятие?

Нет необходимости убеждать кого-то в существовании такой вещи, как индивидуальная память. Понятие «память» приложимо к отдельным людям, но приложимо ли оно ко множеству людей? Вокруг термина «коллективная память» построен целый новый дискурс, занимающий длинные библиотечные полки. В то же время есть еще неисправимые скептики, упорно отрицающие сам смысл этого слова. Создать новый термин легко, но можно ли быть уверенным, что ему соответствует нечто реальное? Сьюзен Зонтаг, например, относится к тем, кто считает термин «коллективная память» бессмысленным. «Фотографии, которые все узнают, — пишет она в новой книге «Глядя на страдание других», — сегодня составляют часть того, что какое-нибудь общество выбрало предметом размышлений, или того, что оно предъявляет как такой выбор. Эти представления оно называет “воспоминаниями”, что, в конечном счете, фикция. Строго говоря, коллективной памяти не существует (…)». Она настаивает: «Всякая память индивидуальна, невоспроизводима — и умирает вместе с каждым человеком. За понятием “коллективная память” стоит не припоминание, а договоренность, что это важно, а это история о том, как все случилось; картинки же запечатлевают эту историю в наших умах. Идеологи создают доказательные архивы изображений, типовые изображения, в которых герметично упакованы общие представления о важном и которые запускают предсказуемые мысли, чувства» [2].

Согласно Зонтаг, общество способно выбирать, думать и говорить, но не способно помнить. Оно может выбирать без воли, может думать без мыслительной способности, может говорить без языка, — но не может помнить без памяти. На термине «память» у Зонтаг истекает лицензия на образную речь. Она считает, что память нельзя рассматривать независимо от органа или организма. Как часть физической структуры память привязана к индивидуальным жизням и умирает вместе с каждым человеком. Этот довод из области здравого смысла имеет неопровержимые доказательства. Безусловно, утверждение истинно, но я возражу, что оно неполно. Подчеркивать опытный позитивизм и солипсизм индивидуальной памяти — значит игнорировать два важных аспекта. Один аспект заключается во множестве способов взаимосвязи между воспоминаниями индивидов. Единожды вербализованные, они вливаются в интерсубъективную символическую систему языка и, строго говоря, перестают быть эксклюзивной и неотчуждаемой собственностью. Закодировав воспоминания в обыденную языковую среду, ими можно обмениваться и делиться, их можно поддерживать, подтверждать, исправлять, оспаривать и — не в последнюю очередь — записывать, что сохраняет их и делает потенциально доступными для тех, кто живет вне временной и пространственной досягаемости. И это подводит меня ко второму аспекту памяти: она облечена в конкретные формы (экстернализирована). Индивидуальные воспоминания неразрывно слиты не только c языком и текстами, но и с материальными изображениями. Фотографии — важные подпорки памяти, которые не только запускают конкретные индивидуальные воспоминания, но и стремятся заменить их. В таких случаях непросто провести границу между индивидуальной памятью и совместно используемыми материальными документами.

Зонтаг, вероятно, признала бы все сказанное выше, заходи речь не о памяти, а о сознании в целом. Сознание — это та часть мозга, где возникают общие концепты, где ассимилируется и реконструируется выработанное из текстов и изображений внешнее знание. «Существует коллективное предписание», — утверждает Зонтаг [3]. Психологи выдвинули различение между «семантической» и «эпизодической» памятью, которое может помочь дальше пролить свет на нашу проблему. Семантическая память связана с сознанием, которое само задействует память в обучении и запоминании. Она в самом деле усваивается через коллективное предписание; это место постоянного обучения и приобретения общего и специального знания, связующего нас с другими людьми и окружающим миром. Эпизодическая память, с другой стороны, свято хранит сугубо личные эпизоды собственной биографии; с их помощью можно общаться, можно обмениваться ими, но, в отличие от (общего) знания, это персонифицированное знание не может быть передано от одного индивида другому. Именно оно отличает нас от других. О человеке можно сказать, что он разделил, но никак не обрел воспоминания другого.

Когда Морис Хальбвакс (один из признанных рачителей дискурса памяти) ввел в 1925 году термин «коллективная память», он прекрасно осознавал возможность недопониманий. Он был достаточно осторожен и самокритичен, чтобы придать своим утверждениям предварительную и гипотетическую форму, с самого начала связав этот термин с другим термином собственного производства — «социальным фреймом». Для Хальбвакса одно нельзя объяснить без другого. Социальные фреймы не только обуславливают коллективную память, но также поддерживают и определяют воспоминания индивидов. Хальбвакс настаивает на том, что память невозможна вне совместных социальных фреймов и что сдвиг или распад этих фреймов ведет к изменениям в личной памяти и даже забыванию [4].

Определить коллективную память не в терминах сущности или метафизики (как Volksgeist Гердера или Zeitgeist XIX века — «дух времени»), а в терминах индивидуального участия в социальных фреймах — значит вырвать ее из класса «мнимых понятий» и превратить в новаторский и революционный термин, который — как показало время спустя 60–70 лет — открыл дорогу в новую область исследований. Несмотря на наш твердый скептицизм в отношении мистификаций «коллективного» несмотря на политическое злоупотребление такими понятиями в расистском и националистическом дискурсе, мы все же должны помнить, что люди живут не только в первом лице единственного числа, но и в различных форматах первого лица множественного числа. Они становятся частью разных групп и принимают их «мы» вместе с соответствующими «социальными фреймами», включающими в себя имплицитную структуру совместных забот, ценностей, переживаний и нарративов. Семья, соседи, сверстники, поколение, нация, культура — все это многочисленные группы, о которых люди говорят: «мы». Каждое «мы» конструируется посредством конкретных дискурсов, которые маркируют отдельные пограничные линии и определяют принципы включения и исключения. Быть частью идентичности такой группы — значит участвовать в ее истории: а она обычно превышает срок человеческой жизни. Чтобы разделить с группой представления о ее прошлом, нужно это прошлое изучить. Его нельзя вспомнить — его следует запомнить. Хотя приобретаем мы это знание как семантическую память, от общего знания его отличает свойство, характерное для памяти эпизодической: оно поддерживает идентичность (но не личную, а коллективную).

То, что называют коллективной памятью, — пишет Зонтаг, — это не припоминание, а договоренность: и в самом деле, группы определяют себя путем соглашения, что они считают важным, какие истории наделяют весом, какие тревоги и ценности разделяют. Зонтаг полагает, что термин «коллективная память» — просто другое имя «идеологии». Это мнение разделяет и великий историк Райнхарт Козеллек. Он различает две формы истины: субъективную и объективную. Субъективную истину может высказать человек, обладающий конкретными отличительными и аутентичными воспоминаниями. Истинность этих воспоминаний проистекает из неопровержимых доказательств непосредственного опыта. Объективную же истину может высказывать профессиональный историк, беспристрастно реконструирующий опыт прошлого. Он сравнивает источники, взвешивает аргументы и участвует в открытом дискурсе экспертов, которые, постоянно поправляя друг друга, стремятся все ближе и ближе к истине. То, что заполняет обширное поле между объективной и субъективной истинами, Козеллек тоже называет «идеологиями».

Интересно, что термин «идеология» выпал из современного дискурса после долгого интенсивного использования в 1960-е, 1970-е и 1980-е. По мере того как этот термин выходил из употребления, понятие «коллективная память» набирало вес и в конце концов заняло его место. Дело тут было не просто в языковой замене, но и в решающем сдвиге теоретической ориентации. Термин «идеология» имеет явно уничижительный оттенок: мы никогда не применяем его к собственному мышлению, но всегда к тому, как другие ошибочно или намеренно искажают то, что мы признаём истинным. Этот термин разоблачает ментальный фрейм как ложный, фальшивый, манипулируемый, сконструированный, неискренний или вредный, поскольку предполагает, что истина столь же ясна, сколь и неопровержима. «Идеология» — это оборотная сторона имплицитного и самоуверенного чувства истины. С 1990-х влияние конструктивистского мышления сильно подорвало такие представления. Мы начали понимать, что многие качества, которые приписывали идеологии, на самом деле присущи и тому, что мы лелеяли как субъективную или объективную истину. Именно осознание неизбежной сконструированности и наших воспоминаний, и работы историка заставило нас отбросить «идеологию» как дескриптивный термин и признать в ней лишь полемический инструмент. Индивидуальное запоминание, — говорят нам психологи, — не сохраняет оригинальный стимул в ясной и устойчивой форме; это процесс непрерывного переписывания и реконструирования в изменчивом настоящем. Историография, — говорят нам теоретики, — использует риторические приемы, несмотря на все заявления о беспристрастности, и содержит конкретную точку зрения, непризнаваемые намерения и скрытую предвзятость. Кроме того, мы поняли, что живем в мире, опосредуемом текстами и изображениями. Признание этого факта влияет и на индивидуальное запоминание, и на работу историка. Последний потерял монополию на то, чтобы определять и преподносить другим прошлое. Так называемый «бум памяти» (memory boom) — это прямой результат утраты единственного и непревзойденного авторитета историка.

Будь мы за или против таких изменений в наших ментальных и культурных основах, игнорировать их мы не можем. Однако нам может потребоваться принять меры против некоторых эффектов этих изменений. Первый проблематичный эффект — потенциальный масштаб манипуляций со стороны медиа, которые могут создавать новые варианты прошлого в соответствии с маркетинговыми стратегиями или нуждами определенных групп. Чувства часто вовлечены в медиарынок и эксплуатируются им в ущерб когнитивным функциям. Голос профессионального историка незаменим, когда дело касается оценки доказательств, тестирования истинности репрезентаций, открытия источников и интерпретации их в новом свете. Но признать за воспоминаниями, индивидуальными и коллективными, законный доступ к прошлому — это в опосредованном средствами массовой информации демократическом обществе означает принять разностороннее и многообразное влияние прошлого (в особенности травматического) на граждан. Бум памяти отражает общее желание вернуть себе прошлое как неотъемлемую часть настоящего и переосмыслить, переоценить и пересмотреть его в качестве важного аспекта индивидуальных биографий и исторического сознания. Он также выступает хранилищем родовых черт групп, групповых привязанностей и самоопределений в постиндустриальную эпоху. То, что термин «память» вытеснил «идеологию», не означает, что критицизм, установление различий и этическая оценка функционально устарели. Напротив, дискурс памяти должен выработать собственную критически бдительную позицию. Он должен создать критерии для испытания качества конструкций памяти, для различения использования прошлого и злоупотребления им, отделения воспоминаний, которые увековечивают обиды, сепаратизм и насилие, от тех, что способствуют развитию внутригрупповых отношений и обладают терапевтической или этической ценностью.

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 1 дней со дня публикации.

Облако тегов

^